Елена Верейская - Три девочки [История одной квартиры]

Девочки достали по полведра поды, – больше им было не дотащить. Наташа наполнила водой и чайник, прошла несколько шагов и остановилась.

– Люся, знаешь что? Постой здесь со своим ведром и чайником. Я отнесу и вернусь за чайником. Ладно?

Бабушка сидела на санках, вся сжавшись в комочек. Она, видимо, совсем закоченела. Наташа поставила ведро рядом с ней в снег, вернулась к Люсе и притащила чайник. Он тоже уместился на санках. Домой двинулись втроем. Новая знакомая, охая и еле-еле передвигая ноги, плелась сзади. Оказалось, что она живет в соседнем с девочками доме.

На полпути остановились передохнуть. Просвистел над головой снаряд и лег где-то дальше.

– Наташа, это не там, где наши мамы? – тревожно спросила Люся.

– Что ты! Гораздо левее.

Снова свист, и через мгновенье – где-то разрыв.

– Родные, скорей бы домой! Страшно на улице-то, – пробормотала старушка и двинулась вперед. – Есть у вас кто на фронте? – спросила она.

– Мой пала, – ответила Наташа, – а еще – Вася…

– Письма-то есть?

– От папы было… От Васи нет…

– И у меня от сыночка нет, – старушка вдруг всхлипнула. – Как с первых дней ушел в армию – шофером, как в воду канул. Жив ли, нет ли… Женихом на фронт ушел, только пожениться собрались… И девушка хорошая такая, Даша… Меня уже мамашей называть стала… Тоже на фронт ушла… Постойте, касаточки… Не несут меня больше ноги…

И она вдруг осела прямо в снег.

– Бабушка, что с вами?.. – испугались девочки.

Старушка молчала, тяжело дыша, и вдруг начала медленно валиться на бок.

Девочки стояли над ней, растерянные.

– Что же нам с ней делать? – прошептала Люся.

– Бабушка! – Наташа наклонилась над ней и взяла ее под мышки, пытаясь поднять. – Постарайтесь встать, бабушка!

Старенькая пробормотала что-то невнятное.

– Давай попробуем вдвоем, – сказала Люся и бросила сани. – Бери ее с одной стороны, а я с другой. Ну же, бабушка! Ну! Вы же почти дома.

– Погодите… я повернусь… – проговорила старушка уже довольно внятно и, с трудом повернувшись, встала на четвереньки. Девочки, напрягая все силы, помогли ей подняться на ноги. Бросив сани среди пустынной сумеречной улицы, они довели ее до дома, вошли в квартиру, которая, к счастью, оказалась в первом этаже.

– Беги скорее к санкам, Люся, – сказала Наташа. – Бабушка, позвать к вам кого?

– Никого нет… Одна я в квартире… все померли…

– Я вам сейчас принесу чайник, а вы лежите. – Девочки уложили ее в кровать. – Вы завтра за водой не ходите, бабушка, – мы зайдем за вашим чайником и привезем вам воды. А то вам трудно.

День в госпитале выдался особенно тяжелый. Прибыла большая партия раненых, и весь персонал сбился с ног.

Софья Михайловна шла домой уже в потемках. Как всегда в дни прибытия новых партий, она шла переполненная впечатлениями. Ведь раненые приносили с фронта не только свои раны и свои страдания, – они приносили последние вести; они приносили настроения переднего края и чаще всего, несмотря на физическую боль, неистощимую духовную бодрость. И Софья Михайловна спешила домой – поделиться впечатлениями со всеми, кто жил сейчас в двух маленьких комнатах доктора, как одна большая дружная семья.

Но спешить было трудно. И не только из-за тьмы. Софья Михайловна отправилась утром на работу, не дождавшись Кати, ушедшей за хлебом, и за весь день съела только тарелку жидкого супу. В госпитале, поглощенная бешеной спешкой, она не чувствовала ни голода, ни усталости. Сейчас же с каждым шагом падали силы, голова кружилась, ноги становились ватными и не держали. А до дому было далеко…

Почти теряя сознание, она прислонилась к стене дома, прижимаясь к ней спиной из последних сил, чтобы не сползти вниз. Изредка медленно и бесшумно проплывали мимо нее в полной тьме светящиеся голубоватым цветом кружочки, – это шли прохожие с «блокадными брошками» на груди. «Если упаду, уже не встану», – подумала она, невольно закрыв глаза. И вдруг с поразительной ясностью увидела перед собой старый заснеженный парк в розовых лучах восходящего солнца и несчастное, растерянное лицо парнишки, которое ей трудно рассмотреть.

– Держись, Вихрашка, держись! – прозвучали в ее ушах слова покойного отца, которые он столько раз говорил ей в трудные минуты жизни.

Софья Михайловна открыла глаза. Еще чернее показалась ночь после этого яркого видения, но Софья Михайловна улыбнулась.

– Держись, Вихрашка, держись! – сказала она вслух.

И как будто это давнишнее наивное прозвище влило в нее новые силы. Она оттолкнулась от стены и почти совсем твердо побрела дальше.

Вот, наконец, и ее дом. Войдя в подъезд, она ощупью добралась до перил и, крепко вцепившись в них, стала медленно подниматься по лестнице. На повороте постояла, передохнула. Пошла дальше.

– Осторожно. На человека наступите, – раздался знакомый голос у самых ее ног. Она вскрикнула от неожиданности и остановилась.

– Яков Иванович?! Вы?!

– Софья Михайловна?

– Я! Господи, какое счастье! Мы так боялись за вас! Катя очень волнуется! Вы что, упали?

– Нет, сел отдохнуть.

– Ну, и я! – Она нащупала в темноте плечо Якова Ивановича и, опершись на него, села рядом с ним на ступеньку. – Яков Иванович, миленький! Вы целы, невредимы?

– Цел, невредим. Устал очень. Дома благополучно?

– Насколько сейчас возможно, да. Все живы. А где вы пропадали столько дней?

– Работал. Молодежь обучал…

– Обучили?

– Малость! Работы .выше горла. Сейчас самое время приналечь. А сил-то и нет… Меня начальник цеха насильно выгнал. «Не смейте, – говорит, – двое суток на заводе показываться…»

Они помогли друг другу встать и, поддерживая один другого, добрались до своей двери.

Настроение у всех было праздничное. На столе зажгли целых четыре коптилки. Якову Ивановичу Наташа с Катей принесли глубокое кресло, и он с наслаждением отдыхал в нем. Катя не спускала глаз с дедушки. Стол придвинули к тахте, на которой полулежала Софья Михайловна. Доктор стоя раскладывал суповой ложкой в глубокие тарелки какую-то сероватую студенистую массу и рассказывал:

– А я и думаю: технический желатин. Что ж, технический, а может, и его есть можно. Ведь желатин – это белок, штука питательная. Ну, решил сначала на себе попробовать. Вчера потихоньку от всех сварил немного, съел. Полную тарелку съел. Утром встал – ничего. Жив. Живот не болит. Ну, и наварил сегодня всем. Лаврового листа у вас, Софья Михайловна, нашел, перцу. Ну что, вкусно?

– Замечательно, доктор!

– Давно такого не ели!

– А можно еще?

Это был настоящий пир. Ели маленькими глотками, чуть прикусывая хлебом. В комнате было тепло, потрескивали дрова в «буржуйке», булькал кипяток в большом чайнике. Проснулся Тотик, дали желе и ему. На закуску доктор дал ему кусочек хлеба, густо смазанный глицерином. Он нашел у себя пузырек с глицерином и берег его только для Тотика.

– Вкусно! – сказал Тотик. – Еще!

Когда опустошили миску желе, стали пить кипяток. Всех немного разморило. Яков Иванович и Софья Михайловна начали подремывать, но расходиться никому не хотелось.

– А знаете, – рассказывала Наташа, – сегодня и у старушки, которой мы воду носим, праздник. Сын с фронта приехал. Нашелся! Вместе с партизанами воевал. – Наташа засмеялась. – Забавная старушка! Мы с Люсей сегодня приходим к ней, а она объявляет: «А мой жених приехал!»

– Точно это она – невеста, – расхохоталась Люся, – а сама старая-престарая!

– Да, да, – продолжала Наташа, – так все время его иначе и не называет, как «жених». Такая смешная…

– А где же его невеста? – спросила Катя.

– Тоже с ним приехала. Они вместе были.

– Вы их видели?

– Нет. Это нам все бабушка рассказала.

В прихожей раздался звонок. Все удивленно переглянулись. Задремавшая было Софья Михайловна подняла голову. Яков Иванович мирно похрапывал в кресле.

– Я открою, – сказала Катя и, взяв в руки одну из коптилок и бережно закрывая пламя ладонью, вышла из комнаты. В прихожей стукнула дверь, раздались голоса, шаги.

– Это они и есть, о ком сейчас говорили, – входя, сказала Катя. – Входите сюда, пожалуйста. – И она широко распахнула дверь.

Вошли двое – рослый, широкоплечий красноармеец и стройная, совсем молоденькая девушка, тоже в военной форме.

– Привет честной компании, – весело сказал красноармеец и улыбнулся, блеснув ослепительно-белыми крупными зубами.

– Здравствуй, жених, – первым важно ответил Тотик.

Все рассмеялись. Девушка залилась краской. Красноармеец подошел к тахте, порылся в кармане, вытащил кусочек сахару и, протягивая Тотику, спросил:

– А ты откуда знаешь, что я жених?

– Знаю, – твердо сказал Тотик.

– Вы легки на помине. Только что о вас говорили. Да вы это что же стоите? Садитесь, – и Софья Михайловна подвинулась на тахте.